Превращение
Первый раз он увидел себя в луже, когда пил воду в лесу. Жесткая смоляная грива растрепанных волос, голый мускулистый торс и замшевые штаны неопределенно-коричневого цвета. Черные копытообразные ботинки в воде не отражались – их он заметил чуть позже. Свет ли так заиграл на водной поверхности или воображение нарисовало фантастическую картину, но на мгновение ему показалось, что верхняя половина тела вырастает из лошадиного крупа. И все-таки, человеческое в нем явно преобладало – во всяком случае, в платоновском смысле.
Подняв голову, человек обнаружил вокруг себя лес, не слишком густой, но и не сказать чтобы редкий, уходящий правее на пригорок. «Пелион», - отчетливо пропела какая-то птица.
Противно ныло колено, как будто от застарелой раны, а голова была ясной и метафизически пустой, как в раннем детстве, еще не отягощенной бременем воспоминаний. Кто он такой, как сюда попал и что здесь делает – на все эти вопросы не было даже приблизительного ответа.
Отряхнув лиственную шелуху и опершись на лежавшую под рукой чуть кривую, но крепкую на вид палку, человек медленно встал. Палка была из ясеня (в этом он почему-то был уверен, хотя сам ясень представлял смутно) и с острым, как у копья, концом. Распрямившись, он огляделся по сторонам. Бугристая болотистая местность не будила в памяти абсолютно никакого отклика, причем было ощущение, что он не забыл ее, а просто никогда здесь не был. Но по каким-то неуловимым признакам он понял, что находится гораздо севернее того места, где жил.
Вдали послышался металлический лязг, похожий на звук, с которым колесницы проезжают по доспехам убитых воинов. Словно в подтверждение услышанного на периферии зрения выплыл ржавый воинский шлем непривычной полусферической формы с волнистым краем и дырой в районе затылка.
Звук быстро затих, но человек верно определил направление и побрел туда. Через несколько минут он вышел к потрепанному каменному помосту, перед которым лежали две параллельные металлические полосы, уходившие в обе стороны и терявшиеся за горизонтом. На сооружении была укреплена длинная табличка со словом «Олимпийская». Последние буквы стерлись, и осталось только «Олимп».
На Олимп эти гигантские подмостки лесного театра совсем не были похожи, хотя у другого конца располагалось что-то вроде разрубленного пополам Акрополя в миниатюре. Ионические колонны, потрескавшиеся и облысевшие, были обильно покрыты нацарапанными надписями и неумелыми фресками. Фразы вроде «Аякс – чемпион» или «Смерть пиндосам» (пиндосами пренебрежительно звали обитавших в горах Пинд многоженца Аполлона с его музами) были вполне понятны. А вот смысл часто встречавшегося слова, состоявшего из букв «хи», «ипсилон» и зеркальной «ню» с закорючкой наверху, остался неясен, хотя и был смутно знаком, оставляя ощущение чего-то физиологически близкого, но при этом сакрального. Это первое «хи» казалось особенно важным.
Одна фреска, впрочем, вызывала художественный интерес. Она представляла собой черный прямоугольник с закругленными нижними углами и заостренным аппендиксом, на котором был изображен золотой конный лучник в окружении золотых же звезд. Нарисованный лучник целил в бычье стадо облаков, медленной и тупой лавиной передвигавшееся на запад.
Сильнее заныло проклятое колено, что служило знаком приближающейся грозы. Человек укрылся под фронтоном мини-Акрополя и стал мысленно перекатывать слог «хи», пытаясь к чему-нибудь его пристроить.
От грозы стало еще темнее. Лес скрылся из виду, а дождь полил плотной стеной. Снова послышался знакомый металлический рев, на этот раз более высокий и пронзительный. На белой щербатой стене на секунду показалась конская тень. Огненное чудовище (если это и была колесница, то принадлежала она определенно Фаэтону) прогрохотало мимо и скрылось вслед за небесными быками, оставив шлейф раскатистого «рон».
Между тем, с окружающим стало происходить что-то странное. «Это сон, подумал человек, - просто кошмар, который сейчас закончится, и я все вспомню». Тут он припомнил старинное правило: во сне ты не можешь посмотреть на свои руки. При мысли о руке «хи» и «рон» сложились, как мозаика. Хирон! Это ведь его имя! Как все просто: Хи-рон, Хи-рон…
- Хирон, ты спишь? – послышался рядом пьяный бас. – Это тебя так от нектара разморило? Зря они, конечно, его гиперборейскими мухоморами бодяжат. Но бабы у лапифов, скажу я тебе, – чисто нимфы. А невеста – та вообще Афродита. И чего она нашла в этом мудаке Пирифое, у него же фаллос размером с обол! Не будь я Евритион, если сегодня же не познакомлю ее со своей конской половиной.
Евритион раскатисто заржал, а Хирон обреченно вздохнул. В голове у него раздавался мерный металлический гул предстоящей битвы, то затихая, то вновь нарастая.
П.С. Экспериментирую с малыми формами, тыксказать.
Подняв голову, человек обнаружил вокруг себя лес, не слишком густой, но и не сказать чтобы редкий, уходящий правее на пригорок. «Пелион», - отчетливо пропела какая-то птица.
Противно ныло колено, как будто от застарелой раны, а голова была ясной и метафизически пустой, как в раннем детстве, еще не отягощенной бременем воспоминаний. Кто он такой, как сюда попал и что здесь делает – на все эти вопросы не было даже приблизительного ответа.
Отряхнув лиственную шелуху и опершись на лежавшую под рукой чуть кривую, но крепкую на вид палку, человек медленно встал. Палка была из ясеня (в этом он почему-то был уверен, хотя сам ясень представлял смутно) и с острым, как у копья, концом. Распрямившись, он огляделся по сторонам. Бугристая болотистая местность не будила в памяти абсолютно никакого отклика, причем было ощущение, что он не забыл ее, а просто никогда здесь не был. Но по каким-то неуловимым признакам он понял, что находится гораздо севернее того места, где жил.
Вдали послышался металлический лязг, похожий на звук, с которым колесницы проезжают по доспехам убитых воинов. Словно в подтверждение услышанного на периферии зрения выплыл ржавый воинский шлем непривычной полусферической формы с волнистым краем и дырой в районе затылка.
Звук быстро затих, но человек верно определил направление и побрел туда. Через несколько минут он вышел к потрепанному каменному помосту, перед которым лежали две параллельные металлические полосы, уходившие в обе стороны и терявшиеся за горизонтом. На сооружении была укреплена длинная табличка со словом «Олимпийская». Последние буквы стерлись, и осталось только «Олимп».
На Олимп эти гигантские подмостки лесного театра совсем не были похожи, хотя у другого конца располагалось что-то вроде разрубленного пополам Акрополя в миниатюре. Ионические колонны, потрескавшиеся и облысевшие, были обильно покрыты нацарапанными надписями и неумелыми фресками. Фразы вроде «Аякс – чемпион» или «Смерть пиндосам» (пиндосами пренебрежительно звали обитавших в горах Пинд многоженца Аполлона с его музами) были вполне понятны. А вот смысл часто встречавшегося слова, состоявшего из букв «хи», «ипсилон» и зеркальной «ню» с закорючкой наверху, остался неясен, хотя и был смутно знаком, оставляя ощущение чего-то физиологически близкого, но при этом сакрального. Это первое «хи» казалось особенно важным.
Одна фреска, впрочем, вызывала художественный интерес. Она представляла собой черный прямоугольник с закругленными нижними углами и заостренным аппендиксом, на котором был изображен золотой конный лучник в окружении золотых же звезд. Нарисованный лучник целил в бычье стадо облаков, медленной и тупой лавиной передвигавшееся на запад.
Сильнее заныло проклятое колено, что служило знаком приближающейся грозы. Человек укрылся под фронтоном мини-Акрополя и стал мысленно перекатывать слог «хи», пытаясь к чему-нибудь его пристроить.
От грозы стало еще темнее. Лес скрылся из виду, а дождь полил плотной стеной. Снова послышался знакомый металлический рев, на этот раз более высокий и пронзительный. На белой щербатой стене на секунду показалась конская тень. Огненное чудовище (если это и была колесница, то принадлежала она определенно Фаэтону) прогрохотало мимо и скрылось вслед за небесными быками, оставив шлейф раскатистого «рон».
Между тем, с окружающим стало происходить что-то странное. «Это сон, подумал человек, - просто кошмар, который сейчас закончится, и я все вспомню». Тут он припомнил старинное правило: во сне ты не можешь посмотреть на свои руки. При мысли о руке «хи» и «рон» сложились, как мозаика. Хирон! Это ведь его имя! Как все просто: Хи-рон, Хи-рон…
- Хирон, ты спишь? – послышался рядом пьяный бас. – Это тебя так от нектара разморило? Зря они, конечно, его гиперборейскими мухоморами бодяжат. Но бабы у лапифов, скажу я тебе, – чисто нимфы. А невеста – та вообще Афродита. И чего она нашла в этом мудаке Пирифое, у него же фаллос размером с обол! Не будь я Евритион, если сегодня же не познакомлю ее со своей конской половиной.
Евритион раскатисто заржал, а Хирон обреченно вздохнул. В голове у него раздавался мерный металлический гул предстоящей битвы, то затихая, то вновь нарастая.
П.С. Экспериментирую с малыми формами, тыксказать.