Страх и ненависть в Черноморске
Он лежал на плюшевом одеяле, одетый, прижимая к груди чемодан с миллионом. За ночь великий комбинатор вдохнул в себя весь кислород,содержащийся в комнате, и оставшиеся в ней химические элементы можно было назвать азотом только из вежливости. Пахло скисшим вином, адскими котлетами и еще чем-то непередаваемо гадким. Остап застонал и повернулся. Чемодан свалился на пол. Остап быстро открыл глаза.
Номер был забит использованными полотенцами; они валялись повсюду. Пол в ванной поднялся на шесть дюймов — куски мыла, блевотина и кожура грейпфрутов, смешанные с разбитым стеклом. Ворс серого пледа была настолько забит семенами марихуаны, что сам плед уже казался зеленым.
Какому же наркоману нужна вся эта скорлупа кокосов, искромсанная кожура белых мускатных дынь? Можно ли объяснить присутствием джанки всю эту несъеденную жареную картошку? Пятна засохшего кетчупа на комоде? При желании можно. Но тогда к чему все это бухло? И кричащие порнографические фотки, вырванные с мясом из таких бульварных журнальчиков, как «Шлюхи Швеции» и «Оргии в Касбе», приклеенные к разбитому стеклу горчицей, высохшей до состояния толстой желтой корки... и все эти признаки насилия, странные красные и голубые лампочки, мелкие кусочки битого стекла, отбитая штукатурка.
Нет, это нельзя списать на бесчинства нормального, богобоязненного джанки. Это было слишком дико, слишком агрессивно. Эта комната свидетельствовала о чрезмерном потреблении почти всех наркотиков, известных человеку с 1544 года нашей эры.
«Что ж это было? – пробормотал Остап, гримасничая. – Гусарство в ресторанном зале! И даже, кажется, какое-то кавалергардство! Фу! Держал себя как купец второй гильдии! Боже мой, не обидел ли я присутствующих? Там какой-то дурак кричал: «Почвоведы, встаньте!» – а потом плакал и клялся, что в душе он сам почвовед. Конечно, это был я! Да, но по какому это поводу?..»
Номер был забит использованными полотенцами; они валялись повсюду. Пол в ванной поднялся на шесть дюймов — куски мыла, блевотина и кожура грейпфрутов, смешанные с разбитым стеклом. Ворс серого пледа была настолько забит семенами марихуаны, что сам плед уже казался зеленым.
Какому же наркоману нужна вся эта скорлупа кокосов, искромсанная кожура белых мускатных дынь? Можно ли объяснить присутствием джанки всю эту несъеденную жареную картошку? Пятна засохшего кетчупа на комоде? При желании можно. Но тогда к чему все это бухло? И кричащие порнографические фотки, вырванные с мясом из таких бульварных журнальчиков, как «Шлюхи Швеции» и «Оргии в Касбе», приклеенные к разбитому стеклу горчицей, высохшей до состояния толстой желтой корки... и все эти признаки насилия, странные красные и голубые лампочки, мелкие кусочки битого стекла, отбитая штукатурка.
Нет, это нельзя списать на бесчинства нормального, богобоязненного джанки. Это было слишком дико, слишком агрессивно. Эта комната свидетельствовала о чрезмерном потреблении почти всех наркотиков, известных человеку с 1544 года нашей эры.
«Что ж это было? – пробормотал Остап, гримасничая. – Гусарство в ресторанном зале! И даже, кажется, какое-то кавалергардство! Фу! Держал себя как купец второй гильдии! Боже мой, не обидел ли я присутствующих? Там какой-то дурак кричал: «Почвоведы, встаньте!» – а потом плакал и клялся, что в душе он сам почвовед. Конечно, это был я! Да, но по какому это поводу?..»