Смертью смерть поправ

Что он мог знать о жизни в свои семнадцать? Да почти ничего. Провинциальный городок на Донбассе. Одноэтажный домик с крашеной верандой, выходящей в яблоневый сад. Скрип колодезного журавля. Пронзительный вкус парного молока. Томительные школьные часы. А если повезло – первый робкий поцелуй, снятый с губ соседской скромницы.

Что он мог знать о смерти в свои семнадцать? Гораздо больше, чем нужно юноше, не успевшему стать мужчиной. Промозглый погреб, в котором он прятался с матерью и сестрами от бомбежек. Показательно расстрелянная оккупантами учительница-еврейка. И собственноручно вырубленная в бетонной декабрьской земле могила для маленькой сестренки, умершей от остеомиелита.

Он успел заглянуть в пустые глазницы смерти – и он ее не боялся. Потому и не раздумывая приписал себе лишний год, чтобы уйти сражаться в одном строю с освобождавшими Украину войсками. Подхваченный волной наступления, он успел только крикнуть: «Мама, я на фронт!»

Он не искал смерти – она сама нашла его через полгода, всего в сотне верст от дома. Пара скупых строчек в Книге Памяти Луганской области: «Живага Яков Михайлович, 1925 г.р., г. Старобельск. Мл. сержант. Погиб в бою 19 июля 1943 г. Похоронен с. Донецкое, Изюмский р-н, Харьковская обл.».

Это все, что я знаю о брате моей бабушки.