По довлатовским местам
I.
По дороге в музей-заповедник Пушкина Довлатов отправил своей жене письмо с четверостишьем, начинающимся словами «Любимая, я в Пушкинских Горах…» Мне было проще: моя жена и, по совместительству, любимая ехала туда вместе со мной. Также с нами ехали водитель и персональный гид, чьими услугами мы решили воспользоваться, учитывая относительную непритязательность псковской туриндустрии.
В святая святых – Михайловском – мы уже бывали, поэтому выбрали для посещения Тригорское и дом-музей Довлатова. По пути у нас с гидом завязалась довольно оживленная беседа – настолько оживленная, что под конец поездки уже она задавала мне уточняющие вопросы. Например, как звали жену Павла I.
Тригорское по нынешним меркам – это примерно усадьба на Рублевке. Большой дом с претенциозными колоннами. Пара коттеджей для охраны и прислуги. Бревенчатая баня, в которой, если верить табличке, Пушкин с Вульфом и Языковым закатывали дружеские пирушки (присутствовали ли при этом дворовые девки, не уточнялось). А также беседки, парк, речка и прочие атрибуты загородной dolce vita.
Поскольку это был официальный выходной, в Тригорском мы были одни, не считая нескольких неудачников с мольбертами, как назвал бы их Довлатов. Так что хватило времени и с интерьерами ознакомиться, и вдосталь нагуляться по совершенно брэдберианским одуванчиковым лугам, и, конечно, полюбоваться далями, типично псковскими. Как там было в «Заповеднике»? «Здесь все подлинное. Река, холмы, деревья – сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест…»
Подъем на холм к соседнему городищу Воронич и желтевшему на вершине храму был закрыт из-за оползня, но народная тропа в обход заграждения не зарастала. Официальное, хотя и несколько уклончивое разрешение подняться туда мне дала долговязая барышня неопределенного возраста в макси-юбке и душегрейке, строгая, как монахиня. Судя по ее облику, стиль вымирающего провинциального дворянства среди служительниц культа Пушкина по-прежнему в почете, хотя с довлатовских времен прошло без малого полвека.
II.
Подкрепившись в кофейне «Вульф» с единственным на всю округу туалетом, мы направились к дому-музею Довлатова. Домом, а тем паче музеем эту хибару можно назвать с большой натяжкой. Но зато удалось сохранить аутентичность – нам даже показали ту самую дыру в полу, через которую заходили собаки. «Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля». Вот примерно так все и выглядит.
Здесь имелся свой экскурсовод, тоже вполне книжный персонаж – наследница тех самых заповедниковских методисток с «запущенным лицом без дефектов и неуловимо плохой фигурой». Она обожала Довлатова. И свою любовь к Довлатову. И любовь к своей любви. Экскурсия в ее исполнении была монологом, переходящим в моноспектакль. Временами она даже закатывала глаза от удовольствия. Эта велеречивая высокопарность сбивала с толку – когда она рассказывала о том, что жизнь Довлатова шла по синусоиде, но был некто высший, кто вел его, я сначала подумал, что речь о кураторе из КГБ. Оказалось, о Провидении.
После затянувшегося вступления мы проследовали в дом. Интерьер в стиле «широко жил партизан Боснюк» также не претерпел существенных изменений: ржавые пружинные кровати, колченогий столик с бутылками и стаканами, керосинка, портреты Гагарина и Мао из журнала «Огонек»…
Восторженные пассажи о Довлатове перемежались с расхожими цитатами из «Заповедника». Часть цитат была напечатана на табличках, хаотично разбросанных по деревьям и столбикам забора. За фразой «От первой рюмки я легко воздерживаюсь. А вот останавливаться не умею. Мотор хороший, да тормоза подводят…» стоял желтый прицеп-бочка с надписью «ПИВО». Вообще про алкоголизм писателя экскурсовод вещала с особым упоением, завершив свой рассказ надрывным эпилогом о том, как ее кумир «пал в борьбе с зеленым змием». На этой минорной ноте мы попрощались.
На крыльце дома напротив стоял Толик, племянник довлатовского Михал Иваныча, помогающий содержать дом-музей. Нам сообщили, что он ведет трезвый образ жизни. Помятое лицо Толика и тяжелый взгляд, которым он нас проводил, говорили об обратном.
Дорога тянулась к вершине холма, огибая унылое поле. По краям его бесформенными грудами темнели валуны. Слева зиял поросший кустами овраг. В стороне бродили одноцветные коровы, плоские, как театральные декорации. Грязные овцы с декадентскими физиономиями вяло щипали траву. Над крышами летали галки.
По дороге в музей-заповедник Пушкина Довлатов отправил своей жене письмо с четверостишьем, начинающимся словами «Любимая, я в Пушкинских Горах…» Мне было проще: моя жена и, по совместительству, любимая ехала туда вместе со мной. Также с нами ехали водитель и персональный гид, чьими услугами мы решили воспользоваться, учитывая относительную непритязательность псковской туриндустрии.
В святая святых – Михайловском – мы уже бывали, поэтому выбрали для посещения Тригорское и дом-музей Довлатова. По пути у нас с гидом завязалась довольно оживленная беседа – настолько оживленная, что под конец поездки уже она задавала мне уточняющие вопросы. Например, как звали жену Павла I.
Тригорское по нынешним меркам – это примерно усадьба на Рублевке. Большой дом с претенциозными колоннами. Пара коттеджей для охраны и прислуги. Бревенчатая баня, в которой, если верить табличке, Пушкин с Вульфом и Языковым закатывали дружеские пирушки (присутствовали ли при этом дворовые девки, не уточнялось). А также беседки, парк, речка и прочие атрибуты загородной dolce vita.
Поскольку это был официальный выходной, в Тригорском мы были одни, не считая нескольких неудачников с мольбертами, как назвал бы их Довлатов. Так что хватило времени и с интерьерами ознакомиться, и вдосталь нагуляться по совершенно брэдберианским одуванчиковым лугам, и, конечно, полюбоваться далями, типично псковскими. Как там было в «Заповеднике»? «Здесь все подлинное. Река, холмы, деревья – сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест…»
Подъем на холм к соседнему городищу Воронич и желтевшему на вершине храму был закрыт из-за оползня, но народная тропа в обход заграждения не зарастала. Официальное, хотя и несколько уклончивое разрешение подняться туда мне дала долговязая барышня неопределенного возраста в макси-юбке и душегрейке, строгая, как монахиня. Судя по ее облику, стиль вымирающего провинциального дворянства среди служительниц культа Пушкина по-прежнему в почете, хотя с довлатовских времен прошло без малого полвека.
II.
Подкрепившись в кофейне «Вульф» с единственным на всю округу туалетом, мы направились к дому-музею Довлатова. Домом, а тем паче музеем эту хибару можно назвать с большой натяжкой. Но зато удалось сохранить аутентичность – нам даже показали ту самую дыру в полу, через которую заходили собаки. «Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля». Вот примерно так все и выглядит.
Здесь имелся свой экскурсовод, тоже вполне книжный персонаж – наследница тех самых заповедниковских методисток с «запущенным лицом без дефектов и неуловимо плохой фигурой». Она обожала Довлатова. И свою любовь к Довлатову. И любовь к своей любви. Экскурсия в ее исполнении была монологом, переходящим в моноспектакль. Временами она даже закатывала глаза от удовольствия. Эта велеречивая высокопарность сбивала с толку – когда она рассказывала о том, что жизнь Довлатова шла по синусоиде, но был некто высший, кто вел его, я сначала подумал, что речь о кураторе из КГБ. Оказалось, о Провидении.
После затянувшегося вступления мы проследовали в дом. Интерьер в стиле «широко жил партизан Боснюк» также не претерпел существенных изменений: ржавые пружинные кровати, колченогий столик с бутылками и стаканами, керосинка, портреты Гагарина и Мао из журнала «Огонек»…
Восторженные пассажи о Довлатове перемежались с расхожими цитатами из «Заповедника». Часть цитат была напечатана на табличках, хаотично разбросанных по деревьям и столбикам забора. За фразой «От первой рюмки я легко воздерживаюсь. А вот останавливаться не умею. Мотор хороший, да тормоза подводят…» стоял желтый прицеп-бочка с надписью «ПИВО». Вообще про алкоголизм писателя экскурсовод вещала с особым упоением, завершив свой рассказ надрывным эпилогом о том, как ее кумир «пал в борьбе с зеленым змием». На этой минорной ноте мы попрощались.
На крыльце дома напротив стоял Толик, племянник довлатовского Михал Иваныча, помогающий содержать дом-музей. Нам сообщили, что он ведет трезвый образ жизни. Помятое лицо Толика и тяжелый взгляд, которым он нас проводил, говорили об обратном.
Дорога тянулась к вершине холма, огибая унылое поле. По краям его бесформенными грудами темнели валуны. Слева зиял поросший кустами овраг. В стороне бродили одноцветные коровы, плоские, как театральные декорации. Грязные овцы с декадентскими физиономиями вяло щипали траву. Над крышами летали галки.