Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

House

Суббота заканчивается понедельником

Человек – это промежуточное звено эволюции, необходимое для создания венца творения природы – рюмки коньяка и дольки лимона.

Стругацкие, «Понедельник начинается в субботу»
Why so serious

Ляг, отдохни и послушай «Король и Шут»

*   *   *
Вино и гашиш, Стамбул и Париж.
Горшок, Горшок, почему ты грустишь?
Поставь ирокез и хлопни винца
И песенку спой про сапог мертвеца.

*   *   *
Замученный хип-хопом, я выбился из сил
И в доме у барыги я крэка попросил.

*   *   *
И ты попала к настоящему болтуну,
Он заебал таких, как ты, не одну.
В час дневной или в час ночной
Присядет на уши со своей хуйней.

*   *   *
Ели мясо мужики, пивом запивали,
Отложить все на потом они не забывали.

*   *   *
Измучен дыркой в теле, я выбился из сил
И в доме у щенка я ночлега попросил.
С улыбкой добродушной щенок меня впустил,
Взяв шляпу и галоши, на ужин пригласил.

Будь как дома, ежик, я ни в чем не откажу,
Я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу.
И на именины, коль желаешь, приглашу,
Коль желаешь, приглашу, коль желаешь, приглашу

*   *   *
А я вовсе не колдун и не могу я в час ночной,
Словно куклою безвольной, управлять теперь тобой.

*   *   *
Едет товарняк до Воркуты,
Вот я был – и вот меня не стало.
И когда об этом вдруг узнаешь ты,
Тогда поймешь, кем был проклятый Сталин.

*   *   *
Я на тебе, как на войне,
Мне лучше в полной темноте,
А на войне, как на тебе,
Мечтаю только о еде.

Но я устал, окончен бой
И я мечтаю об одном:
Беру портвейн, иду домой
Прогрызть свой ветхий старый дом,
Проклятый старый дом!
El Mariachi

Яма

Все сегодня не клеится. Гонорар в газете сбавили, кошка дуется, не понимаю, отчего. Доктор запретил пить кальвадос и велел лежать. Все не клеится. Но чего кошка-то обиделась?

Куприн
Drugs

Танец напитков в глотке

Я разучился напиваться! Вчера выпито мною: 1) у дедушки портвейн; 2) дома наливка; 3) специально, чтобы напиться, рюмок 8 <нрзб.>; 4) на пути к Красковым рюмка водки и рюмка рябиновой; 5) у них 2 рюмки английской горькой и 2 рюмки вина. В результате сегодня утром даже голова не болит! Скверно.

Валерий Брюсов. Дневник, 26 декабря 1893
Wolf

А ну, Донбасс, наяривай

 
Саммиты нормандские –
Сладкое шампанское,
Формулу Штайнмайера
Взяли втихаря.

Морда ты зеленская,
Зрада президентская.
Деньги коломойские
Трачены зазря.

А мы гуляли, а мы не знали
До поры до времени, где живем –
Эх, республика хулиганская,
Ты Донецкая да ты Луганская.
Drugs

Контрольная запивка

К ЧМ-2018 Роскачество выпустило рейтинг пиваса. Хотя откровенной ссанины в топе нет, но выглядит он довольно странно: на третьем месте – «Бад», на втором – какой-то «Халзан», о котором я вообще первый раз слышу, на первом – «Амстел». Ну, спасибо хоть, что не «Реддс».

Поскольку рейтинги я люблю даже больше, чем пиво, решил составить свой. В отличие от большинства других моих рейтингов, этот во многом умозрительный и субъективный и даже безоценочный. Единственный показатель – частота покупок, да и тот весьма расплывчат. Как бы то ни было, своему вкусу я доверяю, а доверять ли моему вкусу вам, решайте сами.

Оговорюсь, что ниже – только отечественный масс-маркет, который я, хоть и употребляю, но стараюсь замещать импортом. А также винишком.

1. Hoegaarden

2. Хамовники

3. Tuborg

4. Velkopopovicky Kozel

5. Heineken

6. Волковская пивоварня

7. Lowenbrau

8. Edelweiss

9. Guinness

10. Warsteiner
Drugs

Губит людей не пиво

Москва живет шумной жизнью, в особенности по сравнению с Киевом. Преимущественный признак - море пива выпивают в Москве. И я его пью помногу.

Михаил Булгаков
Why so serious

Энтео и Пустота

Роману православного активиста Дмитрия Энтео и оппозиционной активистки Марии Алехиной, а также помещению акциониста Петра Павленского в психиатрический стационар в Париже посвящается.


Верзилов сидел за знакомым столом из ИКЕА, на котором стояла огромная бутыль с виски, несколько стаканов и тарелок, бонг и пухлая папка с делом Pussy Riot.

– Что скажешь? – спросил он.

– Павленский только что уехал вечерним поездом в Париж. Мне кажется, что мы сильно ошиблись, не последовав его примеру, – сказал я. – Слушайте, Верзилов, акционисты подожгли Лубянку.

– Что поделать, Димка, – сказал Верзилов, – так уж устроен этот мир, что на все вопросы приходится отвечать посреди горящего дома.

– Я согласен, – сказал я, садясь напротив, – все это замечательно, водоворот мыслей и так далее. Мир делается реальным и нереальным, я это все хорошо понимаю. Но сейчас сюда придут очень неприятные личности из Центра «Э»… Понимаете, я не хочу сказать, что они реальны, но нас они заставят ощутить свою реальность в полной мере.

– Меня? – спросил Верзилов. – Никогда. Вот смотри.

Он взял бутыль, подтянул к себе маленькое синее блюдце и налил его до краев. Потом он проделал ту же операцию со стаканом. Наполнив стаканы, Верзилов задумался. Казалось, он никак не мог подобрать нужные слова.

– На самом деле, – сказал он наконец, – для виски нет ни блюдца, ни стакана, ни бутылки, а есть только он сам. Поэтому все, что может появиться или исчезнуть, – это набор пустых форм, которых не существует, пока виски их не примет. Нальешь в блюдце – это ад, нальешь в чашку – это рай. А мы вот пьем из стаканов. Это, Димка, и делает нас людьми. Понял? Шах и мат, клерикалы.

– Кстати, насчет ада, – сказал я, – не помню, говорил я вам или нет. Знаете, почему вас так долго не трогает «Христианское Государство»?

– Почему?

– Потому что они искренне верят, что вы продали душу дьяволу.

– Да? – удивленно спросил Верзилов. – Интересно. А кто продает душу?

– В каком смысле?

– Ну вот говорят – продал душу дьяволу, продал душу Госдепу. А кто тот, кто ее продает? Он же должен отличаться от того, что продает, чтобы это продать?

– Знаете, Верзилов, – сказал я, – мое православное воспитание не позволяет мне шутить такими вещами.

Видимо, на моем лице отразилось смятение, потому что Верзилов ухмыльнулся и потрепал меня по локтю.

– Нету, Димка, никакой души ни у меня, ни у тебя, ни у Милонова. Это у души есть Милонов, Верзилов, Энтео. Про душу нельзя сказать, что она у всех разная, нельзя сказать, что у всех одна. Если и можно что-то про нее сказать, так это то, что ее тоже нет.

В тот же миг звякнуло пробитое пулей росгвардейца окно, и стоявшая между нами бутыль лопнула, облив нас остатками виски. Несколько секунд мы молча глядели друг на друга, а потом Верзилов встал, подошел к лавке, на которой лежал его худи, снял с него золотую медаль Конгресса США и кинул ее мне через всю комнату.

– Пошли отсюда, – сказал он, – здесь больше делать нечего.

Совсем рядом со мной послышался шорох, и я выхватил пистолет.

– Это я, – сказала Мария.

Она была в гимнастерке, галифе и балаклаве.

Верзилов быстро разбросал скрывающее покатый лоб автозака сено. Тихо и мощно заурчал двигатель. Мария осторожно сняла с пулемета чехол. Склонившись над ним, Мария припала к прицелу, и ее лицо исказилось гримасой холодной ярости.

– Богородица, Путина прогони! – крикнул Верзилов.

Алехина быстро завертела поворотную ручку, и кабина автозака с тихим скрипом стала поворачиваться вокруг оси. Пулемет молчал, и я с недоумением посмотрел на Верзилова. Он сделал успокаивающий жест рукой. Кабина совершила полный оборот и остановилась.

– Что, заело? – спросил я.

– Нет, – сказал Верзилов. – Просто уже все.

– Это был пулемет феминизма, – пояснил Верзилов. – Теперь я могу рассказать тебе, что это такое. На самом деле это никакой не пулемет. Просто много тысячелетий назад, задолго до того, как в мир пришли будда Дипанкара и будда Шакьямуни, жил будда Гендерфлюид. Он не тратил времени на объяснения, а просто указывал на цисгендерных хуемразей мизинцем своей левой руки, и сразу же после этого проявлялась их истинная природа.

Я встал и шагнул из двери наружу.

– Вот и все, – сказал Верзилов. – Этого мира больше нет.

– Послушайте, – сказал я, –  а как же шофер автозака?

Верзилов вздохнул и подкрутил усы.

– Успокойся, Димка. Никакого шофера на самом деле не было. Ну ты же знаешь, берешь погоны, цепляешь на бревно, и…

– Стойте, а Павленский? – спросил я в волнении. – Он что, тоже исчез?

– Поскольку его никогда не существовало, – сказал Верзилов, – на этот вопрос довольно сложно ответить. Но если тебя по-человечески волнует его судьба, то не тревожься. Уверяю тебя, что Павленский, точно так же, как ты и я, в силах создать свою собственную вселенную.

– А мы в ней будем присутствовать?

Верзилов задумался.

– Интересный вопрос, – сказал он. – Мне бы такой никогда не пришел в голову. Возможно, что и будем, но в каком качестве – не берусь судить. Откуда мне знать, какой мир создаст Павленский в своем Париже. Или, правильнее сказать, какой Париж создаст Павленский в своем мире.

Повернувшись, я пошел к краю площадки. То, что я увидел, было подобием светящегося всеми цветами флага ЛГБТ потока, неизмеримо широкой реки, начинавшейся где-то в бесконечности и уходящей в такую же бесконечность. Просто глядеть на этот гей-парад было уже достаточно, потому что все, о чем я только мог подумать или мечтать, было частью этого радужного потока. Он был мною, а я был им. Я всегда был им, и больше ничем.

– Что это? – спросил я.

– Ничего, – ответил Верзилов.

– Да нет, я не в том смысле, – сказал я. – Как это называется?

– По-разному, – ответил Верзилов. – Я называю его Современное ОБъединение Чистого АКционизма. Если сокращенно – Собчак.

Не оставив себе ни секунды на раздумья, я вскочил на ноги, разбежался и вошел в Собчак. Я не почувствовал почти ничего. Сначала мое движение было легким и невесомым, а потом произошло что-то странное: мне стало казаться, что непонятное трение тянет назад мои голени и локти и мое движение замедляется. А как только оно замедлилось, окружавшее меня сияние стало меркнуть, и в момент, когда я остановился совсем, свет сменился тусклой полутьмой, источником которой, как я вдруг понял, была горевшая под потолком электрическая лампа.

Мои руки и ноги были пристегнуты ремнями к креслу, а голова лежала на маленькой клеенчатой подушке.

Откуда-то из полутьмы лубянского подвала выплыли жирные губы товарища майора, приблизились к моему лбу и припали к нему в долгом влажном поцелуе.

– Полный катарсис, – сказал он. – Поздравляю.
El Mariachi

Ниццеанство

Есть что-то в том, чтобы слушать через вай-фай советское ретро в уютном, словно скопированном с вангоговской «Спальни в Арле», номере домашнего отельчика, с террасы которого открывается вид на Лазурный берег. Пить вино с мудреным сыром и крекерами с паштетом, лежа под таким же потолочным вентилятором, какой был у Хантера Томпсона в Пуэрто-Рико. Гулять по средневековым улочкам городка с многоуровневым названием, затерянного где-то между Ниццей и Каннами, пытаясь объясниться с не говорящим по-английски мороженщиком с внешностью вождя семинолов и обедая в сквере рядом с играющими в петанк старичками.

А потом гулять на свадьбе москвички и представителя греко-бельгийского семейства миллионеров в старинном замке на драконьем уступе в Приморских Альпах, который его владельцы – обитающие в Лондоне македонский режиссер и его жена-индианка – сдавали в аренду Мадонне, Абрамовичу и Герману Грефу. Болтать у бассейна со всеми этими лощеными, дежурно улыбающимися прожигателями жизни с идеальными зубами, загаром и собственными джетами, мечтая хоть кого-нибудь столкнуть в этот гребаный бассейн – в котором нельзя купаться, потому что на каждые десять гостей должен иметься один сертифицированный спасатель.

А потом после по-европейски сдержанной пьянки, на которой цедят гомеопатические дозы водки Smirnoff, похороненной под тоннами льда, после ночевки в замковом будуаре с камином и гигантской кроватью, после опохмела круассанами – вернуться в тот отельчик и снова слушать, как четвертые сутки пылают станицы. Поручик Голицын, а может вернемся? Зачем нам, поручик, чужая земля?

DSC07406

DSC07341

DSC07349

DSC07370

DSC07355

DSC07359

DSC07400

DSC07360

DSC07365

DSC07377

DSC07381

DSC07388

DSC07397

DSC07373

DSC07453

DSC07455

DSC07408

DSC07413

DSC07429

DSC07436

DSC07441

DSC07450

DSC07443